К 75-летию снятия блокады Ленинграда

Валентине Сергеевне Барболиной 87 лет, более полувека живет в Братске. Несмотря на серьёзный возраст, она довольно бодрая, жизнерадостная, у неё прекрасная память. Валентина Сергеевна до сих пор – дорогой гость в общеобразовательных школах. Современным детям, которым и не снились ужасы войны, она рассказывает о том, что довелось пережить ей, 10-летней девочке, оказавшейся с мамой и тремя братишками в блокадном Ленинграде. Бывшая блокадница, с удивительно добрыми лучистыми глазами, часто обращается к ребятишкам со словами, простыми и проникновенными: «Ребятки, война – это самое страшное, что может случиться! Учитесь хорошо, живите честно, творите добро, никогда не обманывайте, не берите чужого, верьте в Боженьку, чтобы не было такого кошмара, что мы пережили!»

Валентина Сергеевна, до замужества Куликова, родилась в 1931 году в Ярославской области в семье  председателя колхоза и была четвёртым ребёнком. Старший брат Николай был 1923 года рождения,  Александр — 1926, Алексей  родился в 1928 году. Мама,  Вера Александровна, была верующей, а отец – коммунист. «До войны мама в храм ходила и нас собой брала на Пасхальные ночные  службы, дома иконы были. Отец не возражал.  После Финской войны его  отправили на Карельский перешеек для организации колхоза.  Мы приехали в Выборгский район, в Иоханесс. Мама радовалась, не предполагая, какие нас впереди ждут испытания. Это был 40-й год. На деньги от проданного в Ярославской области дома родители купили семян, навербовали людей в колхоз, посеяли рожь.

В мае 41 года отцу нужно было ехать в Ленинград по делам, он и говорит: «Возьму Вальку с собой в Ленинград к родне». Мама сшила мне платье в горошек, с крылышками. Ждём с отцом полуторку. Я села на камень и чувствую, что вся горю. Отец понял, что мне нездоровится: «Иди по тропинке домой».  А у меня всё тело ломит. Он отвёз меня в район, где нашёл старенького доктора. Тот осмотрел меня: Температура — 40! Срочно в больницу!». И оказалась я в Зеленогорской больнице под Ленинградом. Со мной в палате пять женщин с детьми. Пролежала две недели, состояние улучшилось.  И вот 22 июня в 4 часа утра вдруг заговорила в больнице чёрная тарелка – радио: «Важное сообщение товарища Молотова: «Граждане, немцы перешли наши границы!» Женщины заплакали. Вскоре начали летать немецкие разведчики вокруг Ленинграда. Сразу стали всех пациентов выписывать из больницы: «Здесь теперь будет госпиталь!». Тут же появились первые раненые. Начались налёты, артобстрелы. Когда я вернулась домой, мы стали быстро готовиться к отъезду в Ленинград, где жил мамин брат с семьёй. Отца могли оставить председателем колхоза, но он ушёл добровольцем: «Какой я коммунист, если останусь в тылу! Женщины справятся!» В 41-м, как мы позже узнали, что тяжело раненый отец попал в плен к финнам, где умер от ран.

…Мы с мамой и тремя братьями  ехали  по обочине в телеге, запряженной хромой лошадкой, так как всех хороших лошадей на фронт забрали. А навстречу нам шли солдаты на фронт. До Ленинграда 70 километров. Взяли с собой муки, зерна. Пока ехали, над нами самолёты немецкие летали. А солдаты идут-идут. Фашисты так низко летают над нами, что даже видны их широкие зловещие улыбки. Издеваются, строчат по нам из пулемётов. Как низко подлетят — мы в лес с лошадками прячемся, а наши пехотинцы – идут, они их расстреливают. Тут в ответ наши зенитки застрочили. Кое-как мы добрались. Остановились во Всеволжске. Мама попыталась узнать, можно ли добраться до Ярославля. Оказалось, что железные дороги были уже перекрыты. Тогда она сумела отыскать в Выборгском районе  своего старшего брата, или  братьку, как она его называла. Жена и дети маминого брата, Абрама Александровича Куликова,  до прихода немцев успели в Омск эвакуироваться. А он, так как  по возрасту призыву не подлежал,  работал заместителем начальника Финляндского вокзала в Ленинграде, там он и жил в небольшой  комнатке.

Дядя Абрам дал нам по 5 картофелин на каждого и поселил в  квартире, где до эвакуации жил с семьёй. Маму отправили рыть траншеи. Тогда женщины и подростки   окапывали Ленинград. Работа была очень тяжелой, мама смогла отработать только неделю и упала без сил.

Был август 1941 года. Старшему моему брату Николаю исполнилось 18 лет, и его взяли на Кировский танковый завод. Под окном квартиры, где мы жили, стояла воинская часть, я бегала за хлебом, отоваривала карточки. Мама была такой слабой, что уже подняться не могла, всё лежала да молилась за нас. В первый раз я попала под взрыв от дальнобойного орудия в очереди за хлебом. Как только раздался взрыв, вся очередь разбежалась, а я растерялась. Помню: горит дом, провода валяются. Тут откуда не возьмись – два офицера: видят девочка стоит на открытом месте, один меня  схватил  — и в укрытие подтолкнул, тут его и убило осколком снаряда. Спас меня, а сам погиб… И имени его не знаю…  Дома меня потеряли, думали, что погибла. Мама из последних сил встала, пошла меня искать, а братишки ей навстречу бегут, кричат: «Вот она, пришла!»  Все перепугались,  дома напротив нет –одни развалины. Машина подошла; раненых, убитых собирают.

Вот иду в другой раз за хлебом, встала в очередь и вдруг по радио – воздушная тревога! И в один миг – всё небо в немецких самолётах. Тут уже сразу  с другими людьми в бомбоубежище побежала. Дядя потом рассказал, что немцы склады разбомбили: не стало еды, канализацию разбомбили: не стало воды питьевой. Доставляли по Ладоге продовольствие на баржах, немцы их постоянно бомбили. Продуктовый паёк срезали. 125 граммов хлеба полагалось в день иждивенцам, и то подвоз хлеба порой на двое суток задерживали. За водой нужно было на реку Неву идти, а она  далеко, мы истощённые, сил нет. Но  Бог нас спасал — мама всё  молилась.

Брату на Кировском заводе понемножку давали крупы, и для нас было в радость хоть крупиночку в супе съесть, потом стали давать по кусочку столярного клея. Если водичка есть, мы его размочим, а если — нет, то сосём этот кусочек с братьями по очереди. Из цветка фикуса варили щи. Как-то даже мальчишки кошку дохлую притащили, содрали шкуру, сварили и начали есть. Маме предлагают, а она в ответ: «Умру, но не буду!»

Были случаи грабежа: на улицах отнимали карточки, но у нас с девочкой — соседкой ни разу не отняли, слава Богу.  У кого было золото, те его на жмых обменивали.

Мама слабела день ото дня. Сядем кушать, а мой брат 13-летний братишка проглотит мигом свой кусочек хлеба и на мамин жадно глядит, она вздохнёт горько и разделит на всех нас свой кусочек, а себе крошечку маленькую в рот положит.  Настоящая мать по-другому не сделает.

Сколько раз добрым словом поминали мы нашего дядю Абрама Александровича! Как он нас жалел, заботился о нас! Узнал, что мама нам свой паёк отдаёт, стал приносить нам крупку и сам кормил, чтобы она не умерла.  Тяжко люди голодали…  Были случаи, когда вырезали у покойников мягкие места, варили и ели. Много народу умирало…  Если человек погибал на улице, прохожие проверяли карманы и забирали хлебные карточки. Покойников выносили к подъездам домов, в парк. Иду за хлебом — всюду мертвецы, мертвецы и … грохот, грохот… А со стороны Ладоги –  небо и земля горят. Как страшно!

В 1942-м появились фабрики-кухни для очень слабых.  Зимой этого года же бомбить стали меньше, но становилось всё голоднее. Старшему брату Николаю исполнилось 19, и он ушёл на фронт, мама плакала. А брат вскоре пропал без вести. В марте наших мальчиков по дороге жизни, Ладожскому озеру, вывезли из Ленинграда и отправили в Ярославскую область к родне. Братья позже рассказывали: «Мы проехали по озеру благополучно, а в следующую за нами машину, гружённую блокадниками, попала бомба, и она на наших глазах пошла ко дну…»

Мы с мамой до осени оставались в Ленинграде, так как она не выдержала бы дороги, так ослабела.  Дядя порой принесёт немного перловки, маслица, хлебца и ждёт, чтобы мама при нём поела. А мама смотрит на него внимательно, как только дядя отвернётся — она мне скорее в рот суёт еду. И всё же мамочка окрепла и стала сама ходить на фабрику-кухню.

Хоть немцы постоянно обстреливали дорогу жизни, но в Ленинград прорывались баржи с крупой и мукой. В сентябре 1942 года нас с мамой и другими блокадниками на барже переправили по Ладоге на «большую землю». Нас встретили тёти, отвезли в деревню Борисовку Ярославской области. Одна папина сестра выхаживала мальчиков, а другая — нас с мамой. Так и выжили. Позже, когда фашистов прогнали, вернулись на Карельский перешеек. Дали нам корову, молочко стали пить, а летом собирали  вёдрами клюкву, бруснику. Остался в живых и дядя, мамин брат. Потом он с семьёй в гости приезжал за клубникой, клюквой. Один из моих братьев Алексей стал моряком на Балтике, другой брат, Александр, выучился на машиниста».

Валентина Сергеевна  окончила школу, в 1953 году вышла замуж, выучилась на бухгалтера. А в 1967 году семья переехала в Братск, Валентина Сергеевна работала бухгалтером в департаменте образования. После курсов повышения квалификации в Иркутске трудилась старшим бухгалтером в детских садах и школах. В Братске овдовела, похоронила одного из двух сыновей. Но Валентина Сергеевна не одинока, у неё есть любящий сын, замечательные внуки и правнуки, которые наверняка знают, какие испытания выпали на долю их бабушки, блокадницы с лучистыми глазами, и, конечно, гордятся ею…  Валентину Сергеевну до сих зовут в школы, и она приходит: «Иду туда, куда приглашают, не могу отказать».

Материал подготовила Оксана Соломина